Чем мне нравятся картинки Екатерины Гавриловой

«Настанет время интровертов», – заявил недавно Илья Кабаков в интервью, сразу же ставшим медийной сенсацией – по крайней мере в близких современному искусству кругах. А кто теперь этим кругам не близок? Кабаков говорил о разнице между всеобщей заинтересованностью, в поле которой искусство оказалось в последние годы, и предметым, узко профессиональным, кураторски-художническим интересом, которым оно жило во второй половине прошлого века.

Художник-профессионал, выученик школ-интернатов и высших училищ, устал от внимания публики, поскольку внимание это структурируется и поддерживается внехудожественными материями, а именно ростом рынка и по-журналистски сформулированными императивами: искусство должно быть социально-озабоченным, медийно-критичным, политически активным, гендерно-сознательным и расово-проблемным – или же оптимистичным, а то и попросту красивым. Но рынок в конечном итоге упадет. А императивы, как мы знаем, историчны: что Гуггенхайму хорошо, то худсовету при Ким Чен Ире хорошим не покажется. В то время как у художника вообще свои проблемы: у одного линия с объемом входит в конфликт и создает такую напряженность, что за всю жизнь не отработать, а другой все силы отдает, чтобы постичь метафизическую сущность желтого. Одним словом, интроверты. И в скором времени опять наступит их эпоха. Возможно. Но вот тут-то публика и отхлынет. А еще оставшаяся отчаянно запросит: так расскажите же нам об этом! – и искусство, окончательно превратившееся сегодня в старательно выполненную иллюстрацию арт-критических писаний и теоретических дискуссий (где все уже заранее рассказано), опять начнет выбирать самостоятельно, что ему иллюстрировать.

Ход в собственном смысле иллюстраторский – будь то в виде книжных картинок или эскизов к будущим мультпостановкам – оказывается в такой ситуации едва ли ни самым выигрышным. Ведь иллюстрация, не снимая с художника чисто профессиональных задач (объем продолжает спорить с линией, а желтый продолжает оставаться загадочным), дает фору зрителю, предлагая канву для понимания художнических намерений. В иллюстрации художник и зритель равно попадают в поле проблематики, заданное литературным произведением. Подчеркну еще раз: от современного искусства иллюстрацию отделяет пропасть: иллюстрировать четко сформулированные положения теории – совсем не то же, что нарисовать мистера Пиквика. Теория потому и теория, что выражается определенно и в визуальном плане может породить лишь более или менее точную схему. Мистер Пиквик – он на то и мистер Пиквик, что решать, кем он на самом деле был и зачем, и зрителю, и художнику приходится каждый раз заново и каждому за себя. В иллюстрации искусство снова обращается к людям – поверх медийной затуманенности голов и поверхностной образованности в течениях и модах современной визуальности: давайте, наконец, обсудим, какой, однако, дурачина был этот Пиквик. Или все же не дурачина? И что же на самом деле произошло однажды утром в комнате у Грегора Замзы? Обращается, рассчитывая на детский, совершенно бескорыстный, то есть максимально открытый сути дела опыт чтения, и потому заставляет взрослого, уже давно ничего просто так не читающего и не рассматривающего человека, встать перед рисунком и задуматься, на манер Бориса Заходера:

Что мы знаем о лисе?
Ничего. И то не все.
Да и зайцы, как показывает Екатерина Гаврилова, бывают разные.

Ольга Серебряная.
Критик, переводчик, эссеист.
Живет и работает на Васильевском острове.